Елена Урлаева: «Иногда я бью милиционеров по рукам»

Пятница, 05 Декабря 2014

Руководитель «Правозащитного альянса Узбекистана» рассказывает о том, как ей удается проводить мониторинг принудительного труда во время ежегодных хлопковых кампаний, о давлении с помощью разорительных штрафов, и о том, что уезжать из страны она никогда не планировала и не планирует. Подробнее обо всем этом - во второй части интервью.

Елена Урлаева

Елена Урлаева

***

- Итак, в правозащитное движение вы пришли в 1998 году, и сразу попали в ОПЧУ (Общество прав человека Узбекистана - прим. авт.). Как долго вы с ним сотрудничали?

- Кажется, до 2003 года, когда Талиб Якубов уехал из страны.

- Насколько я знаю, затем вы входили в другие правозащитные организации…

- Да, потом было членство в ИГНПУ («Инициативная группа независимых правозащитников Узбекистана» - прим. авт.) под руководством Сурата Икрамова. Ну и всё… Еще была партия «Озод дехконлар» («Свободные крестьяне» – AsiaTerra), в которую входила и я, и многие правозащитники - Ахтам Шаймарданов, Шахида Юлдашева, Анотолий Вараксин, Баходыр Намазов, и другие. Мы состояли в ней параллельно, то есть все мы были партийными людьми и одновременно правозащитниками. Очень жаль, что эта партия очень быстро прекратила свое существование, и сейчас в стране нет ни одной оппозиционной силы.

- Как долго просуществовала партия «Озод дехконлар»?

- Не более 2-3 лет, кажется до 2007 года, пока не начались её жесткие преследования: был разгромлен очень уютный офис партии, где мы рисовали наши плакаты и где часто ночевали приезжавшие из областей правозащитники, был застрелен муж лидера партии Нигары Хидоятовой, посадили ее сестру Нодиру, нападениям подвергались наши активисты.

- А почему вы ушли из ИГНПУ?

- Дело в том, что в ИГНПУ было меньше свободы: Икрамов слишком осторожничал. Помню, тогда сотовая связь только начинала распространяться в республике, и Икрамов выделил мне редкий в то время мобильный телефон.

В те годы правозащитники могли выступать защитниками в уголовных делах, и я защищала Фархада Махкамова, которого осудили за какие-то религиозные действия. Для встречи с ним я пришла в Таштюрьму, в следственную камеру, куда пронесла сотовый телефон. На входе меня, конечно, обыскали, но этот телефон не обнаружили. Я дала его Махкамову, чтобы он позвонил своим родственникам. Исходящий сигнал засекли, и разразился большой скандал.

После этого Икрамов, не помню, то ли забрал у меня телефон, то ли просто отчитал меня. Ну и после этого мы с несколькими правозащитниками решили отделиться и основать свою организацию. Так было создано общественное движение ПАУ - «Правозащитный альянс Узбекистана». Это произошло в 2006 году.

Тогда мы собирались в офисе «Фридом Хауса». Нас было много, но потом многие покинули страну – сейчас из тех правозащитников здесь уже почти никого не осталось.

 

Справка

Елена Михайловна Урлаева (девичья фамилия Евстигнеева), родилась в Андижане в 1957 году. В 1980-м окончила Харьковский гидрометеорологический техникум по специальности аэролог-радиотехник. С 1981 года на протяжении 19 лет работала на узбекском телевидении электромехаником - настройщиком съемочной аппаратуры.

В 1998 году начала заниматься правозащитной деятельностью, в 2006-м возглавила созданный при ее активном участии «Правозащитный альянс Узбекистана» - неформальное объединение ряда узбекских правозащитников.

Неоднократно преследовалась за свою деятельность – много раз была судима, насильно помещалась на принудительное лечение в психиатрические больницы, подвергалась задержаниям и избиениям. В 2010 году была объявлена лауреатом премии Пера Ангера.

Информацию распространяет посредством рассылки по электронной почте.

Замужем второй раз, последний брак официально не зарегистрирован. Имеет сына от первого брака, а также воспитывает племянника мужа – Мухаммада.

 

- А лидером ПАУ вы были с момента его основания?

- Да, меня тогда выбрали открытым голосованием, с тех пор я и возглавляю это общественное движение.

- Как вы определяете цели и задачи ПАУ?

- Продвигать права человека на всех уровнях и всеми возможными способами, за исключением насильственных действий. Мы фиксируем всевозможные нарушения прав человека, включаем их в нашу массовую рассылку по электронной почте, проводим пикеты, у нас работает круглосуточная «горячая линия»…

Елена Урлаева

Елена Урлаева

- Что это такое?

- Это означает, что в любое время суток к нам могут позвонить, приехать, и мы всегда моментально подключимся к [оказанию] помощи тем, кто в ней нуждается.

- То есть, даже среди ночи?

- Да, у нас были и такие случаи. Например, однажды в два часа ночи нам позвонили и сообщили, что в Хамзинском РУВД задержана группа молодых ребят – три человека.

Помню, против них была какая-то провокация, и они ни в чем не были виновны. Я тут же поехала в это РУВД, у меня оказался с собой свисток, и я в него свистела, требуя, чтобы меня допустили к задержанным. Мое требование не выполнили, но под утро ребят всё же отпустили.

- А как незнакомые вам люди узнают, что к вам можно обратиться за помощью? Ведь, скажу по секрету, даже среди моих коллег не все знают номера ваших телефонов.

- Во-первых, я всегда выхожу из дома с бэйджиком на груди - я его ношу уже несколько лет, и люди в транспорте или на улицах переписывают себе мои телефонные номера. Я рассказываю им, что и они сами, и их родственники, и их друзья всегда могут обратиться к нам по этим номерам, и мы им поможем. Во-вторых, многие получают нашу электронную рассылку, где тоже всегда указаны наши номера.

- И сколько всего адресатов в вашей рассылке?

- Раньше их было много – около 500, но однажды у меня случилась проблема с интернетом, и многие контакты почему-то стерлись. Тогда я уже по памяти восстановила несколько десятков адресов правозащитников и журналистов, с которыми постоянно контактирую.

- Изменилось ли что-нибудь в деятельности ПАУ с момента его создания?

- Нас стало значительно меньше: уехали Ахтам Шаймарданов, Ильнур Абдулов, Лариса Вдовина, Лариса Конакова. Абдулло Тоджибой-углы создал свою организацию, Валерий Галкин умер, Акромходжу Мухиддинова убили… К тому же, у нас ведь такая организация: многие в нее вливаются, добиваются восстановления своих прав, а потом уходят.

Но при этом у нас есть неизменный костяк: Шухрат Рустамов, Аделаида Ким, Людмила Бросалина – люди, которые помогают отдельным пострадавшим, равно как и участвуют в «горячей линии».

Что еще изменилось: мне кажется, мы стали более уверенными, более сильными. Ну, страха у нас как не было, так и нет, – мы не боимся открыто выступать, пикетировать, несмотря на то, что нас продолжают арестовывать, вешать на нас штрафы. По-моему, мы сейчас единственная организация, которая регулярно проводит пикеты, различные акции – и политического, и личного характера.

- То есть нельзя сказать, что деятельность ПАУ пошла на убыль?

- Конечно, нет. К примеру, к Шухрату Рустамову сейчас из всех регионов потоком идут жалобщики. Он юрист, и его помощь очень нужна людям – Рустамов совершенно бесплатно оказывает им помощь в составлении жалоб в различные инстанции.

- Если ваша помощь столь бескорыстна, на что вы все живете? На гранты?

- Нет, мы никогда не получали каких-либо грантов – с самого начала работаем на голом энтузиазме. На что живу? Собираю макулатуру, которую сдаю. Так же поступают и другие наши правозащитники. Плюс получаю небольшую пенсию.

- Каков, если не секрет, ее размер?

- Сейчас 200 тысяч сумов (около 60 долларов США - прим. авт.). При этом я получила премию Пера Ангера (бывший шведский дипломат, спасший во время Второй мировой войны от смерти тысячи венгерских евреев - AsiaTerra), и до определенного момента этих денег мне хватало и на жизнь, и на нашу работу: поездки, аппаратуру, которой пользуется ПАУ, собрания, разные оргмоменты. Это шведская премия, которую мне за мою правозащитную деятельность вручили в 2010 году, и я ею очень горжусь. Это такой серебряный шар размером с человеческое сердце, на нем сделаны надписи на разных языках – «За продвижение прав человека – мужественному правозащитнику». В денежном выражении это около 21 тысячи долларов США.

- Почему же вы не подаете заявки на гранты?

- Так уж сложилось, что мы не умеем писать такие заявки. К тому же в этом случае необходимо придерживаться каких-то достаточно строгих рамок: выполнять определенную работу, потом за нее отчитываться. А мы больше предпочитаем действовать свободно, насколько нам позволяет и диктует ситуация. Например, позвали нас медики из Букинского района, которых отправили на хлопок, и мы тут же поехали, не задумываясь о каких-либо ограничениях.

- Сколько сейчас в ПАУ постоянных членов?

- В Ташкенте у нас около десяти активистов. Плюс – есть и такие из числа пострадавших, которых мы обучаем тому, как защищать права, и которые потенциально могут к нам примкнуть, – в общей сложности по всей республике их наберется, может быть, человек 50. Для нас главное, чтобы как можно больше людей понимали, что такое права человека, и занимались этой деятельностью – тогда обстановка в стране нормализуется. Сейчас же нас просто не хватает, к тому же силы уже не те - в Узбекистане быть правозащитником очень сложно.

Елена Урлаева

Елена Урлаева

- Получается, члены ПАУ живут преимущественно за счет своих пенсий?

- Да, в основном наши правозащитники пенсионного возраста. Плюс бывают какие-то частные подработки, кому-то дети помогают.

- Я слышал, на вас «висят» какие-то штрафы за проведенные пикеты? А раньше не штрафовали?

- Сейчас штрафуют, а раньше просто задерживали, отвозили в РУВД, там как-то разбирались и отпускали. Более того, после наших первых пикетов в начале 2000-х власти даже иногда выполняли наши требования. Штрафовать за пикеты начали года три-четыре назад, причем штрафы всегда очень высокие. Сейчас вот на мне «висит» один штраф в шесть миллионов сумов (около 1820 долларов США - прим. авт.), другой – около миллиона. Регулярно ко мне приходят судебные исполнители, стучат в дверь, грозят конфискацией имущества.

- То есть, все эти штрафы – итоги состоявшихся судов?

- Да, и все эти суды, как правило, проводятся в экстренном режиме, то есть по ночам, потому что обычно нас судят в последнюю очередь.

В 2012 году меня судили вместе с Шухратом Рустамовым за пикет у здания СНБ (Службы национальной безопасности - прим. авт.), когда мы пытались заступиться за Нигару Хидоятову, которую постоянно вызывали на многочасовые допросы и за ее оппозиционную деятельность ей грозило уголовное наказание.

А последний раз нас судили в прошлом году – за пикет у прокуратуры в Кашкадарьинской области: я вместе с Малохат Эшанкуловой (журналист, оппозиционер - AsiaTerra) и членами семьи лидера оппозиционного движения «Бирдамлик» Баходыра Чориева выступали за освобождение из колонии его отца - Хасана Чориева. (С тем, как против него фабриковали дело, можно ознакомиться здесь  - AsiaTerra.)

В тот раз нас с Малохат и девятью членами семьи Чориева жестоко избили – в этом участвовали явно профессионалы, хоть и в гражданской одежде: нас пинали ногами и мужчины, и женщины, и, судя по тому, как они это делали, работали явно не любители. Кроме того, нас раздели, отняли и разбили аппаратуру – фотоаппарат и компьютер, а потом еще повезли в суд и каждого оштрафовали на шесть миллионов.

Своей семье и Эшанкуловой Баходыр помог – прислал им деньги на погашение штрафов. Мне – нет, и я пока что борюсь – пишу жалобы.

- Сколько раз вас судили за вашу правозащитную деятельность?

- Ой, много раз – я уже и не помню, сколько конкретно, может быть, более десяти раз. И судили, и штрафовали, и даже однажды, это было, кажется, в 2003 году, дали пять суток ареста – за то, что я заблокировала Олий Мажлис (нижняя палата узбекского парламента - прим. авт.). Это был случай, когда мне отказывались выдать паспорт. Я подала заявление об этом в конвертике, куда просыпалась чайная сода, которая у меня была с собой, – я была простужена и периодически полоскала ею горло.

А в то время во всем мире была эпидемия сибирской язвы (в 2001 году американский ученый-биолог Брюс Айвинс посылал известным людям письма, содержащие белый порошок с бациллами сибирской язвы – AsiaTerra), и меня обвинили в том, что я подсунула им порошок, пропитанный этой инфекцией. В связи с этим были срочно вызваны отряд спецназа и отряд химической обработки: пришли люди в белых халатах, с противогазами и специальными приборами. Олий Мажлис был ими полностью оцеплен: даже его работники на протяжении нескольких часов не могли выйти наружу.

Потом меня принудительно на два дня поместили в какую-то химическую лабораторию – стеклянное помещение, где меня полностью обследовали. А потом я еще три дня провела в приемнике-распределителе.

- Вы сами, случайно, не сообщили представителям власти, что в конверте споры сибирской язвы?

- Нет-нет, они сами заподозрили, потому что в то время каждый вечер по телевизору показывались репортажи о распространении сибирской язвы. Хотя я сама немного им подыграла, то есть нарочно подсыпала в конверт эту соду, чтобы парламентарии хоть немного встряхнулись.

- По поводу наказаний – хоть однажды вы все-таки выплатили штраф?

- Нет, ни разу не выплачивала: как-то всё обходилось. А потом, меня ведь судом признали недееспособной, и, возможно, это мне помогало, – как мне сказали, недееспособных привлекать к ответственности не имеют права. На этом я и стою.

- Но, как вы сказали, на вас по-прежнему «висят» два штрафа?

- Да, шесть миллионов за пикет в Кашкадарье и один миллион – за пикет с Рустамовым у здания СНБ. Но я недавно заявила протест в прокуратуру, и теперь жду результата.

Конечно, все это сказывается на наших нервах, но что поделать - это борьба, мы правозащитники, и своего будем добиваться во всех инстанциях – вплоть до международных организаций.

- По поводу избиений: такое ощущение, что иногда вы сознательно провоцируете сотрудников милиции на какие-то грубые действия. Например, когда вас не пускают в зал суда, вы ведь способны пойти на охрану тараном…

- Ну, такое тоже иногда бывает – по ситуации… Например, когда я вижу, что милиционер отнимает у дехканина продукты, я не могу оставаться в стороне. У меня уже даже какой-то инстинкт выработался – в подобных случаях я бью их по рукам, и делаю это сознательно.

- Не возникала ли у вас когда-нибудь мысль оставить правозащитную деятельность?

- Нет, такой мысли никогда не было. Наоборот, после каждого ареста или какого-то преследования мне хочется еще больше работать, нанести еще больший удар… Как я поняла, это у меня уже в крови – это моя стихия, моя жизнь, и мне легче заниматься защитой прав граждан, чем просто сидеть дома.

Конечно, я радуюсь, когда есть плоды нашей работы, поскольку вижу, что могу помогать, что не зря ездила на всякие тренинги и полученные на них знания могу применить в жизни.

Но даже когда мы помочь не можем, все равно чисто психологически, если люди видят, что они не одни, что есть правозащитники, которые на их стороне, им все равно становится легче. Когда я сама впервые столкнулась с преследованиями моей семьи и находилась в постоянном состоянии стресса, и вдруг нашла правозащитников, - я испытала большое облегчение от знания того, что есть люди, которые занимаются реальной помощью.

- А у вас никогда не возникало желание по примеру многих ваших коллег уехать из страны и попросить политубежище? Тем более зная, что вы наверняка его получите?

- Да, конечно, мне предлагали политубежище и в Америке, и в Швеции, где меня даже просили: «Елена, оставайтесь, вы столько натерпелись от этого режима…». В общем, мне неоднократно предлагали остаться и даже обещали всестороннюю помощь. Но я всегда говорила, что нет, мне легче на родине. Потому что я люблю свое дело и не смогу оставить без помощи своих соотечественников.

Помню, в 2008 году мы с коллегами участвовали в 20-дневном тренинге в США, и уже по истечении десяти дней многим из нас, и мне в том числе, захотелось домой, в Узбекистан. То есть я не смогла бы жить в другой стране, где, наверное, просто бы зачахла.

- На сегодняшний день вы одна из немногих правозащитников, которые ежегодно во время хлопковой кампании выезжают на поля. Как это вам удается – съездить, провести мониторинг, даже сделать фотографии и привезти их в Ташкент?

- Это, конечно, всегда очень сложно. Например, в 2010 году я одна съездила в Каракалпакстан, и хотя это было сделано втайне от местных властей, всё равно они очень быстро узнали, что в их регионе находится правозащитница из Ташкента, и началось преследование. На обратном пути, в поезде из Нукуса, два парня спортивного телосложения сели напротив меня и стали требовать мою аппаратуру, я отказалась, пожаловалась проводнику, но он сказал, что эти люди едут без билетов и их впустила милиция поезда. Затем, когда один из них набросился на меня, один из попутчиков заступился за меня и показал ему нож, потом пассажиры стали вызывать милицию, и на одной из остановок эти парни вышли из вагона.

Впрочем, подобное происходит всегда, когда я выезжаю на поля, и иногда даже приходится драться с охранниками, Я говорю им, может быть, слегка в шутливом тоне: «Знаете, если не отстанете, я вас сейчас в арык столкну!»

Вообще, приходится сильно «шифроваться». Например, перед выездом в сельскую местность я даже иногда отключаю свой мобильный телефон, чтобы он не выдал мое местонахождение. При этом одеваюсь неброско, очень просто, иногда использую [узбекскую] национальную одежду, голову повязываю платком, в руки беру какой-нибудь мешок, чтобы выглядеть колхозницей и быть неприметной.

То есть, мы используем все способы, чтобы добыть хоть какую-то информацию, сделать фотографии, всё это привезти в Ташкент и потом максимально распространить.

- Но при этом местные власти всё равно проявляют чудеса бдительности: я слышал, в этом году вас по пути из подобной командировки даже раздели догола…

- Это произошло в Пскентском районе (Ташкентской области – AsiaTerra), куда я поехала, узнав, что там работают учащиеся строительного колледжа. Когда я начала делать снимки, за мной принялись гоняться охранники вместе с преподавателями этого колледжа, схватили меня и сдали в милицию.

Елена Урлаева, 2003 год. Пикет возле телевидения в Ташкенте

Елена Урлаева, 2003 год. Пикет возле телевидения в Ташкенте

Те, чтобы найти флэш-карту фотоаппарата, вызвали бригаду медиков, которые меня раздели. Когда они ничего не нашли, меня раздели повторно, уже в присутствии понятых в кабинете женщины-следователя. Но, видимо, в этот раз мне попались какие-то неопытные милиционеры, поскольку опять-таки ничего не нашли – они не догадались, что эту флэш-карту я спрятала в волосы, закрепив их шпилькой. В итоге меня продержали в милиции три часа и потом, так ничего от меня не добившись, отпустили.

- На ваш взгляд, хлопковая кампания этого года чем-то отличалась от предыдущих?

- Да нет, не особо. Например, вопреки тому, что с детским трудом у нас уже два года вроде как покончено, в последние дни кампании в Кашкадарьинской области на поля все-таки вывезли детей. Причем, это делалось втайне. И мы сейчас будем эти факты расследовать, писать жалобы и требовать, чтобы всех инициаторов [эксплуатации] детского труда привлекли к ответственности, и чтобы в следующем году подобные случаи не повторялись.

- Как вы считаете, кто именно отдал приказ вывести детей на сбор хлопка?

- Мне кажется, это сделал местный хоким (глава администрации - прим. авт.), потому что, возможно, в области был недовыполнен план по хлопку.

- Почему, на ваш взгляд, власти активно используют подневольный труд?

- Потому что это им выгодно: это дешево, почти что бесплатно, – никому ничего не надо платить. Например, в этом году в Джизакскую область вывезли медиков из Алмазарского района Ташкента, и когда они не выполняли план, им приходилось докупать хлопок за свой счет. Всё это очень легко – посредством принудительного труда добиваться уборки урожая, а потом его продавать.

- Как вы считаете, имеют ли право дети в свободное от учебы время помогать своим родителям в сборе хлопка? Ведь именно так зачастую они объясняют свое пребывание на хлопковых полях…

- И по узбекскому законодательству, и по международным нормам детский труд на полях запрещен, потому что считается, что это вредно для здоровья детей. То есть, на Западе им бы просто запретили даже просто находиться на поле. А у нас такая практика продолжается.

Но даже если дети помогают своим родителям, собирая хлопок и получая по 217 сумов за килограмм, то есть, зарабатывая всего полтора-два доллара в день, – всё это говорит лишь о том, что люди в сельской местности живут на грани нищеты.

- Давно хотел у вас спросить, почему наблюдением за вами и вашими коллегами всегда занимаются отделы по борьбе с терроризмом? На каком основании они это делают?

- Ну, видимо, они считают нас террористами, и я даже знаю, что несколько наиболее активных правозащитников – я, мой муж Мансур Машуров, Аделаида Ким, Шухрат Рустамов, Нина Сахарцева - внесены в некий «черный список» отдела по борьбе с терроризмом при ГУВД Ташкента.

Я неоднократно сообщала, что в Мирзо-Улугбекском районе [столицы], где я проживаю, меня «опекает» начальник подобного отдела местного РУВД Ильяс Мустафаев, а наши пикеты обычно разгоняет отдел по борьбе с терроризмом ГУВД, руководит которым Бахтиёр Эгамбердиев. (О том, как он фабриковал дело журналиста Сида Янышева можно прочитать здесь  и здесь - AsiaTerra.)

Именно он однажды, во время пикета у представительства ООН (это было, кажется в 2010 году) жестоко избил, а затем посадил на 30 суток нашего активиста Ильнура Абдулова, который потом был вынужден уехать из страны, и сейчас проживает в США. Вот таким образом они расправляются с каждым, кто хочет открыто выразить свое мнение.

- Как вы оцениваете нынешнее состояние правозащитного движения в Узбекистане?

- Сегодня в нем остались только самые стойкие активисты, поскольку нас действительно очень жестоко преследуют, и не каждый выдерживает такое давление. Тем более что сейчас здесь не осталось почти ни одной международной организации, и у нас практически нет никакой поддержки внутри страны. За исключением разве что посольства США, с которым мы активно сотрудничаем, и которое является для нас палочкой-выручалочкой: когда мы попадаем в милицию, сразу звоним в это посольство, откуда потом приходит спасение.

То есть, они звонят в РУВД и интересуются причиной нашего задержания, после чего с нами там начинают обращаться более вежливо – раз уж нашей судьбой интересуются столь значимые люди. Так было несколько раз и благодаря их помощи нас освобождали без каких-либо судебных последствий.

- Насколько, на ваш взгляд, реально добиться справедливости в Узбекистане?

- Иногда реально - бывали случаи, когда мы действительно добивались справедливости. Например, однажды посредством ряда пикетов и жалоб мы вернули квартиру Наталье Мамаджановой. Она работала в аппарате президента и при этом три года не могла добиться возврата своего жилья, которого лишилась с помощью мошенников. И, что самое удивительное, в «Альянс» ей посоветовали обратиться сами сотрудники аппарата президента.

В общем, есть подобные положительные результаты, хотя для их достижения приходится биться, как говорится, в кровь и в пот. Но чаще добиться справедливости не получается, потому что у нас очень жестокий режим, и власть не заинтересована в том, чтобы люди добивались защиты своих прав.

- К тому же и сам народ в своей массе достаточно пассивен…

- Не то, чтобы пассивен, – скорее, он запуган: люди боятся сталкиваться с властью, судами, милицией… Боятся судиться, потому что знают - бой предстоит неравный. И многие просто отступают, всё бросают, чтобы их только оставили в покое. Но при этом есть такие люди, которые идут до конца, и мы таких людей поддерживаем – в итоге они сами становятся правозащитниками. Либо не становятся, но, отстояв свои права, показывают другим хороший пример того, что можно бороться и добиваться своего, к чему мы всех и призываем.

- Как вы считаете, стоит ли народу Узбекистана ожидать каких-то перемен в лучшую сторону?

- Да, конечно, стоит – только надо прилагать к этому хоть какие-то усилия...

 

Записал Сид Янышев